Отзывы о книге Листья травы

Когда я начала только читать этот сборник/бесконечную поэму (остановленную в её создании только смертью автора, насколько я поняла из предисловия, который всегда после первого издания находил, что в неё добавить), я пришла в полный восторг. Через некоторое время я немного от книги устала, но восторг всё равно остался. Тут главное не переусердствовать и не стараться освоить всё за кратчайшее время. Очень уж объем у произведения велик. К тому же и самые наилучшие романы не могут поддерживать планку восторга от их чтения на всем своём протяжении на наивысочайшем уровне. А тут стих, а значит о сюжете не стоит и вспоминать. При этом и в памяти кроме общего впечатления остаётся немного (из чего я сделала вывод (при условии, конечно, что книга вообще понравилась), что эта поэма идеально подходит для перечитывания), опять же, частично хотя бы, из-за отсутствия сюжета и героев, за исключением самого автора, делящегося с читателями своим восприятием мира. Я, после окончания чтения, вернулась к началу и прочитала первые строки как в первый раз. Но как же мне нравилось всё это читать. И авторский пафос понравился, здесь он совершенно уместен. Как внимателен его взгляд к каждой мелочи, начиная от мельчайших живых существ, невидимых в капле воды, и при этом настолько широк, что способен охватить не только планету со всеми её обитателями, но и вселенную со всеми её звездами. Остаётся только позавидовать такому восприятию мира и радоваться, что автор решил поделиться своими впечатлениями и размышлениями. При этом стихи в поэме весьма специфичные, здесь нет привычных рифм, да даже ритмику ещё поискать придётся, стихотворность здесь скорее внутренняя, чем внешняя. Но как же мне нравятся смыслы вложенные в строки. * Читая книгу, биографию прославленную, И это (говорю я) зовется у автора человеческой жизнью? Так, когда я умру, кто-нибудь и мою опишет жизнь? (Будто кто по-настоящему знает что-нибудь о жизни моей. Нет, зачастую я думаю, я и сам ничего не знаю о своей подлинной жизни * Иногда я начинала читать книгу вслух, но долго не выдерживала - привычки такой нет.

Я убеждена, что Уитмена надо читать в определенном настроении. Например, когда сидишь в безразмерном мягком свитере на берегу моря в пасмурный день, или прячешься в тени дерева от полуденного зноя. Уитмен - летний поэт. Поэта солнца и деревьев. Есть в его стихах что-то тихое, укачивающее, унимающее тревогу.

Мы стоим посреди безначального и бесконечного времени, посреди зла и добра, Все вращается вокруг нас, и тьмы столько же, сколько света.

Мне повезло, что перед отпуском я нашла на полочке буккроссинга в библиотеке томик его стихов. Имя поэта уже было мне знакомо. С его творчеством я познакомилась, когда нашла его цитату у Евгенидиса в «Девственницах-самоубийцах». Там была вставка с цитатой из «Песни о себе»: «Умереть — это вовсе не то, что ты думал, но лучше». В американской современной литературе он вообще довольно часто цитируется. И может не все его стихи мне нравятся, но парочка строк всегда западает в душу. Весь отпуск я носилась с этим томиком, и в любую свободную минуту искала те слова, которые наведут меня на новые интересные мысли. У меня скопилось бесконечное множество его цитат, которые и сейчас отзываются во мне шелестом листьев или жужжанием насекомых. Я поражена, как можно так соединять слова, чтобы они заключали в себе столько смысла; чтобы вытаскивали из тебя что-то такое, чего ты сам в себе не находил. Но, наверное, для этого и нужна литература. Это предназначение букв, слов и предложений. Это ключи к тому, что спит глубоко в нас.

Как будто веки твои опущены были всю жизнь, И все, что ты делал, для тебя обернулось насмешкой.

Это такое сокровище. Драгоценная книга. Столько любви, нежности, страсти, внимания к миру. Такое чувство, что стихи Уитмена вбирают в себя трепетно весь мир, не отвергая ни плохое, ни хорошее, всему давая равный радушный прием.

Во мне ласкатель жизни, бегущей куда бы то ни было, несущейся вперед или назад. Я заглядываю в каждую нишу и наклоняюсь над мельчайшими тварями, не пропуская ни предметов, ни людей.

Такой оптимизм, такая жажда жизни, невероятная ее полнота. И как щедро он этим делится! Не чувствуешь себя обойденным на этом празднике жизни. Видишь, что да, вокруг столько чудес, столько волшебства.

Я знаю, что лучшее место - мое, и лучшее время - мое, еще никто не измерил меня и никогда не измерит. <...> Но каждого из вас, мужчин и женщин, я возвожу на вершину горы, Левой рукой я обнимаю ваш стан, А правой указываю на окрестные дали и на большую дорогу. Ни я, ни кто другой не может пройти эту дорогу за вас, Вы должны пройти ее сами.

Его поэзию в свое время называли богохульством, потому что в этих стихах, человек равен Богу, он друг ему и брат.

В каждой вещи я вижу Бога, но совсем не понимаю его, Не могу я также поверить, что есть кто-нибудь чудеснее меня. К чему мне мечтать о том, чтобы увидеть Бога яснее, чем этот день? В сутках такого нет часа, в каждом часе такой нет секунды, когда бы я не видел Бога, На лицах мужчин и женщин я вижу Бога и в зеркале у меня на лице, Я нахожу письма от Бога на улице, и в каждом есть его подпись, Но пусть они останутся, где они были, ибо я знаю, что куда ни пойду, Мне будут доставлять аккуратно такие же во веки веков.

Это тихий прекрасный разговор с мудрым и добрым другом, в сердце которого любовь и понимание.

И то, что моя душа сейчас обнимает твою, и мы воздействуем друг на друга, Не видя друг друга, и, может быть, никогда не увидим, - Ничуть не менее удивительно.

"Я славлю себя и воспеваю себя, И что я принимаю, то примете и вы, Ибо каждый атом, принадлежащий мне, принадлежит и вам".

А ВОТ И НЕТ! Расскажу, как было. Ох, и позабавился же я.

…Сижу я в театре. Один. И жду представления. Как вдруг - врывается на сцену Уолт Уитмен. Его пытаются задержать, ведь не он следующей в моей «литературной очереди». Но Уитмен им угрожает, угрожает пистолетом. Они смотрят на меня, не знают, что делать. Я говорю, что не возражаю, пускай Уолт Уитмен покажет, что умеет. Тем более, в школе мы его проходили (а я не читал), американцы им так гордятся… Я махаю рукой и они уходят, а он – подходит к кафедре и начинает свою речь.

Что было дальше извольте читать в форме ритмической прозы или, как ее угодно называть великим знатокам, «белого стиха», или, как угодно тем, кто привык лобызать ей пяты, «верлибра».

Я сижу, а Уолт Уитмен рассказывает мне, Как космические корабли бороздят просторы вселенной, Вот только не корабли это вовсе, Нет, это ручки маленьких детей, Вскормленных молоком, которое дала щедрая корова в лучах Лениво потягивающегося солнца, Солнца, которое создало нас всех: и меня, и его, и индейца, и канадца, И эту корову, и ее молоко, и само себя, Яркое – как солнце, которым оно и является. И рассказывает мне, кто такой человек, А я смотрю на себя – и не верю, ведь по описанию – У меня не глаза, но чистые изумрудные озера, Не рот, но сладкая доспелая ягода, И я смотрю на него, пытаюсь увидеть эти отличия в нем, Который стоит за трибуной, махает своим волосатым кулаком, Раскачивает своей косматой бородой, Расставляет знаки восклицания после каждой удачной метафоры, И смотрю, он так увлекся, что не пена морская брызжет у него изо рта, Но любовь. Любовь к себе, любовь ко мне, Любовь к маленькому пересмешнику на ветке дерева. И он не чувствует ее, но она каплет ему за ворот, Она окропила его смуглые руки, Закаленные непосильной работой – не раба, Но вольного человека, патриота своей отчизны, И он кричит, мол, славьтесь Соединенные Штаты, Не губите себе цену, И будьте вольны, будьте независимы, И бьет своим твердым кулаком о трибуну так – Что я аж подпрыгиваю, И разлетаются кости его руки на сотни миллионов километров, А кровь – хлыщет фонтаном и заливает голубоглазую Миссисипи. Но что он? Он не человек – он космос, А это лишь кометы, разящие своими головками Несправедливость, унижение, гнобление… Ведь так прекрасно зачатие! Ах, как прекрасно зачатие!.. И семя свободы, впивающееся в девственный грунт Гражданской войны – Дает новую жизнь, дает новое государство, Гиперборею, мать ее, Утопию, черт ее побери! И лучи солнца радуются ей, ведь они – Ее руки.

(дальше я буду писать в прозаическом стиле, потому что РАЗНИЦЫ НЕТ ВООБЩЕ НИКАКОЙ, ЧТОБ ЕЕ, И ТАК ПРОЗА (ПРОЗА! ПРОЗА! ПРОЗА!), а место сэкономлю)

…И я подскакиваю, я не могу держать в себе эти строки, они рвутся наружу, и я должен написать что-то в этом духе. И бросаюсь я писать эту рецензию. Пишу быстро, вообще не задумываюсь (ведь это раз плюнуть, комерады). Заканчиваю страницу через минуту. Уолт Уитмен одобряюще наблюдает за мной и упивается своей раной, из которой не кровь течет, но сок винограда, доспевшего под солнцем Манхеттена. И вот я закончил. Бородатый хиппи гордится мной. За это он дает мне немного листьев своей травы. Я спрашиваю его, что это за трава. А он говорит:

«…Или, может быть, трава и есть Ребенок, взращенный младенец зелени».

Я не стал донимать его вопросами и просто отдался ее магии. В течении последующих часов я собственными глазами увидел все, что описал выше. И понял, это не выдумка, это мать земля открывает мне свои тайны.

А на следующее утро – прочитал это все и удивился: что за ахинею я написал в порыве экстаза, в который меня погрузил Уитмен и его «Листья травы».

PS. Моя любимая поэзия - "Тебе".

ТЕБЕ Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?

Сперва подумала: этот верлибр - продукт перевода. И ошиблась: сам Уитмен писал именно то, что хотел, а не то, что требовали размер и рифма. Автор пообещал мне почти в самом начале сборника:

"Ты уже не будешь брать все явления мира из вторых или третьих рук, Ты перестанешь смотреть глазами давно умерших или питаться книжными призраками"

И не обманул! Уитмен чрезвычайно кинематографичен, его стихи - оживающие картины прошлого:

"Погляди - пароходы плывут через мои поэмы, Погляди - иммигранты прибывают и сходят на берег, Погляди - вон вигвам, вон тропа и охотничья хижина, вон плоскодонка, вон кукурузное поле, вон вырубка, вон простая изгородь и деревушка в глухом лесу, Погляди - по одну сторону моих поэм Западное побережье, а по другую - Восточное..."

Уитмен живёт в роскошном, восхитительном мире. Всё в нём потрясает воображение: самубийца на окровавленном полу, голоса птиц, танец мясника, сумасшедший, которого везут в сумасшедший дом (надежды на исцеление нет, сообщает поэт). Уитмен влюблён в каждую деталь и ощущает себя частью каждого образа, каждого существа и явления. Он всходит на корабль и сражается на море, он отправляется в леса и наблюдает за тем, как прячется пантера, сидит в камере и получает удары от тюремщиков. Он видит мир под морской водой и чернобрюхий клипер у причала, перевязывает раны и хоронит убитых товарищей. Тело мёртвой проститутки на столе в мертвецкой пробуждает в нём такие строки:

"этот дом - удивительный дом, - этот прекрасный разрушенный дом, Этот бессмертный дом, который больше, чем все наши здания, Чем наш Капитолий под куполом белым с гордой статуей там, наверху, чем все старинные соборы с вознесенными в небо шпилями, Больше их всех этот маленький дом, несчастный, отчаянный дом, Прекрасный и страшный развалина-дом, обитель души, сама душа, Отверженный, пренебрегаемый всеми".

Как человеку удаётся жить среди людей - и сохранить столько уважения к ним, во всех их проявлениях?! Как добиться такого состояния души, чтобы произнести с уверенностью:

"Я знаю, что лучшее место - мое, и лучшее время - мое".

Что же делать с многими печалями, неизбежными спутниками мудрости?.. Уитмен даёт такой ответ:

"Битвы, ужасы братоубийственной войны, горячка недостоверных известий, спазмы событий Все это приходит ко мне днем и ночью, и уходит от меня опять, Но все это не Я. Вдали от этой суеты и маеты стоит то, что есть Я, Стоит, никогда не скучая, благодушное, участливое, праздное, целостное. Стоит и смотрит вниз, стоит прямо или опирается согнутой в локте рукой на некую незримую опору, Смотрит, наклонив голову набок, любопытствуя, что будет дальше".

С нетерпением ожидала момента, когда Уитмен произнесёт волшебную фразу, которая вдохновила Брэдбери: "О теле электрическом пою". Выяснилось, что поэт не имел в виду машину (и уж точно - не робота). Уитмен пишет о роскоши человеческого тела, о его разнообразных удивительных и прекрасных функциях, о крови, о мышцах, рождении и смерти. Но первая фраза всё равно поражает наповал: видимо, поэт творил во времена открытия электрической стимуляции мышц, они произвели на него впечатление чуда. Невероятно позитивная поэзия! Вот, например, как Уитмен выходит на дорогу, где уже побывал Лермонтов:

"Пешком, с легким сердцем, выхожу на большую дорогу, Я здоров и свободен, весь мир предо мною"

Даже в начале пути ему "не больно и не трудно"! Признаться, я, жалкая пессимистка, называющая уныние "жизненным опытом", всё ждала, что перед финишем Уитмен, наконец, станет печальным брюзгой. Что поэт сменит тон, упрекнёт судьбу за свою дряхлость, а молодёжь - просто за то, что она существует. Нет! Старый Уитмен пишет:

"Стариковское спасибо, - пока я не умер, За здоровье, за полуденное солнце, за этот неосязаемый воздух, за жизнь, просто за жизнь, За бесценные воспоминания, которые со мною всегда..."

Так и надо! "Суть всей метафизики" вызвала у меня острый протест. Уитмен, прочитав старых и новых философов, подводит итог всем их выводам и теориям:

"Их сущность - любовь человека к собрату, влечение друга к другу, Мужа - к любимой жене и детей - к родителям, Города - к городу и народа - к народу".

По-моему, невероятно наивно, даже как-то нелепо. Но это единственный момент, когда Уитмен вызвал во мне раздражение. Всё остальное было здорово! Например, вот ещё одно поразительное стихотворение:

Красивые женщины Женщины сидят или ходят, молодые и старые, Молодые красивы, но старые гораздо красивее.

Серьёзно?! Пошла к зеркалу, подумала, поревела немножко, но всё равно не уверена, что имел в виду Уитмен. По-моему 20 лет назад я была эстетически лучше и задачки в уме решала быстрее. Неужто просто любезность?.. И не даёт покоя остров Paumanok, не сразу его нашла. Оказалось, это Long Island. Paumanok значит, "платящий дань", уж не знаю, кому и чем. Захотелось навестить его. Тут можно посмотреть и тоже затосковать по ещё не построенному телепортеру.

Уолт Уитмен - человек, который не просто писал величайшие стихи - он писал образы. Падающие листья, маленький мальчик, капли дождя, пылинки на дороге - все это образы, которые дышат, живут и чувствуют. Это первый поэт (для меня), в стихах которого не столь важен сюжет – пейзажи, любовная лирика, или даже фермерская тематика. Уитмен – это в первую очередь сама жизнь, её дыхание. Величайшее мастерство в том, что все образы у поэта живые, в каждой строке звучит восхищение миром: миром лучезарным, свежим и уютным местом. Все стороны жизни тут наполнены глубоким духовным значением. О чём же писал Уолт Уитмен? Да обо всем, буквально обо всем, что касается человеческой жизни – тут вам жизнь и смерть, духовное и физическое, женщина и мужчина, природа и космос… Все это удивительно вплетается в мягкие строки, которые еще приятнее читать оттого, что строки сами будто «ложатся», и очень сложно оторвать себя чтения. Впечатлений море – и все они светлые, мягкие и уютные – как и сама поэзия Уитмена.

"Я всему молюсь" Кириллов ( Достоевский "Бесы")

Когда птицы возвращаются из жарких стран,то в первое время в их голосах ещё можно расслышать отголоски песен экзотических птиц, с которыми они пели, лучезарные пейзажи, которые они пели..К чему это я ? Может это о наших душах и райском взгляде детей и поэтов на мир, а может о тёплых климатах культур, куда наши северные поэты стремятся от жизненных бурь. Отголоски поэзии Уитмена встречаются у Есенина, Маяковского, Заболоцкого и Фета... Тот, кто любит Толстого, полюбит и Уитмена. Толстой и сам любил его поэзию. Их связывает какая-то удивительная целостность восприятия мира, с его светом и тьмой. Некая первобытная жизнерадостность, слитая с детской непосредственностью, с какой ребёнок на руках у матери, протягивая ручонки к луне, просит достать ему этот "плод". Есть у Уитмена какой-то исконный и светлый эротизм и удивительное родство с миром, ощущение мира, как продолжение своего бессмертного существа. У Набокова в одном рассказе есть дивный эпизод : человек распростёрт в своём "комнатном космосе" в некой прострации, размыты границы между мыслью и телом, телом и миром..и ему кажется, что его рукой мог быть тёмный трепет листвы за окном, а позвоночником- хребтообразная туча через всё небо с холодком звёзд на востоке. Захочешь пошевелить рукой, и, листва зашумит чуть доверчивей и ярче. Подобный элемент космичности, придаёт поэзии Уитмена удивительную завершённость мироощущения Толстого, вообще мироощущения...нет, не столько даже ницшеанского сверхчеловека, с его желанием всё обнять и познать. Хотя, у Уитмена есть это бессознательное предчувствие ницшеанской идеи "вечного возвращения". Вот только у Уитмена и большие и малые орбиты этой идеи прошивают душой листву, животных, ближних, дальних, планеты.. Душа была всем этим, будет этим вновь, и, нужно ли ждать смерти, чтобы вновь сладко потерять себя в их объятьях ? Можно начать жить ими уже сейчас, давая им слово и душу, свою душу.. Не знаю, может мне это и показалось, но, у меня после чтения стихов Уитмена возникло чувство единства души, искусства, жизни и смерти : гаснут звёзды, опадает листва, умирают люди, животные..но всё это не уничтожается, а словно воскресает в мире искусства, всем этим вновь живут.. Помните миф о состязании Аполлона и Пана ? о проклятии Мидаса? Ну почему нам вечно навязывают выбор между двумя равно прекрасными безднами ? Например, между Достоевским и Толстым.. В мировой культуре есть явления подобные Уитмену, Пушкину, Китсу.. в которых пусть и на миг, но разрешаются все противоречия. У Набокова, в его "Даре". главный герой гуляя по горному лугу, незаметно для себя вошёл в то место, куда опустилась радуга, и он задышал этим райским и цветным воздухом. Пожалуй, этот образ наиболее точно передал моё ощущение от стихов Уитмена.

Ооооо!... Как я любила лет ...дцать назад поэзию Уитмена!!!!!! Она цепляла меня своей смелостью, прямолинейностью, честностью в выражении чувств и эмоций. Его, оказывается, и Тургенев переводил, и Бальмонт, и Чуковский.... Но я, к величайшему стыду, совершенно не отслеживала, в чьем переводе мне больше нравились его стихи... Вероятней всего, в переводе более современных поэтов...

Моим врагам не одолеть меня - за честь свою пред ними я спокоен. Но те, кого люблю я безоглядно - мой бог! я целиком в их власти! Я, господи! - открыт со всех сторон, беспомощен, бессилен! Презреннейший, я им стелюсь под ноги пылью.

Есть те, кто учит лишь покою и беспечности; А я преподаю уроки смерти и войны моим любимым, Чтоб не застали их врасплох напасти в урочный час.

Но сейчас мы с вами живем в такое время, когда человек может догнать любую свою великую мечту и сделать ее реальностью."

"Электрическое тело пою" Рэй Бредбери.

"Как сказал поэт Уитмен: "Чем болтать - давайте выпьем". Долгие годы пребывала в убеждении, что все знакомство мое с классиком американской и мировой поэзии ограничивается этим двустишием из поляковской "Парижской любви Кости Гуманкова". Да ближе и не рвалась: всех хороших поэтов знать невозможно, голова не резиновая (еще у лошади большая, пусть она думает). Он завершается, год Лошади, напоследок подарив мне обрушившийся домашний интернет и, как следствие, невозможность смотреть тысячи ютьюбовских смешных-страшных-трогательных роликов в соцсетевой ленте. И невозможность поздравлять родню по скайпу. И найти чудесные анимированные открытки для всех, кому хочется подарить. И лишив еще сотни вещей, что можно получить посредством быстрого тырнета.

Но есть низкоскоростной модем, как раз такой аварийный вариант. По сравнению с крылатым Пегасом домашнего, эта лошадка прихрамывает на все четыре ноги. Однако дает возможность читать и отправлять-получать почту, и заходить в поиск. Не вовсе потеряна я для мира и мир для меня. И читаю вчера в "Щегле" Донны Тартт:

"Ты не спеши и вновь вознесется Юпитер. Ночью другой погляди - выйдут на небо Плеяды. Звезды эти, серебряные, золотые, вновь засияют на небе. бессмертны они"

Урок английского в нью-йоркской гимназии, изучают Уитмена. И думаю: у них двенадцатилетки такое читают, а я еще вообще не знаю. Непорядок, надо бы поправить.

Отыскиваю, принимаюсь читать. Не мое, нет-нет. Или все же? О, да это же чудесно. Необычно, да, тяжеловесно, нерифмованно и главное - лишено того внутреннего ритма. которого ждешь от поэзии, даже имея дело с особым образом ритмизованной прозой. У Уитмена нет этого. Вернее есть, неявный. Очень "под сурдинку", очень сниженно. Мало метафор и всяких прочих тропов. Много идущих подряд перечислений - просто каталог универсального магазина. И каким-то из непоэтической этой поэтики странным образом вырастающий высочайший пафос первопроходчества, самоотречения, смирения, благодарности.

И сюрпризы, как без них? "О, капитан мой, капитан" - это же из "Общества мертвых поэтов" с Робином Уильямсом. Фильма. с которого началась трепетная моя и по сей день не кончившаясь даже с его уходом любовь к актеру. Знакома, выходит, с Уитменом? А "Электрическое тело пою", но ведь так называется чудесный рассказ Бредбери об электрической Бабушке фирмы Фанточини. Нефертити, пришедшей из глубины веков, порожденной сверхтехнологиями. чтобы подарить счастье трем осиротевшим детям. Боже, да это же из самых любимых. А одноименное стихотворение Уитмена тоже удивительно хорошо и проникнуто любовью.

Много его? Он везде? Как-то наткнулась на простой и универсальный критерий определения гениальности. Примерно так: талантливые люди и произведения изменяют Мир пропорционально величине таланта. Гении исподволь проникают во все его проявления, неуловимо меняя каждую микронную деталь и мир после Льва Толстого, к примеру, уже никогда не будет прежним. Гений, выходит, Уолт Уитмен. И от него светлее.

СТАРИКОВСКОЕ СПАСИБО. Стариковское спасибо, - пока я не умер, За здоровье, за полуденное солнце, за этот неосязаемый воздух, за жизнь, просто за жизнь, За бесценные воспоминания, которые со мною всегда (о тебе, моя мать, мой отец, мои братья, сестры, товарищи), За все мои дни - не только дни мира, но также и дни войны, За нежные слова, ласки, подарки из чужих краев, За кров, за вино и мясо, за признание, которое доставляет мне радость (Вы, далекие, неведомые, словно в тумане, милые читатели, молодые или старые, для меня безымянные, Мы никогда не видались и никогда не увидимся, но наши души обнимаются долго, крепко и долго), За все, что живет, за любовь, дела, слова, книги, за краски и формы, За всех смелых и сильных, за преданных, упорных людей, которые отстаивали свободу, во все века во всех странах, За самых смелых, самых сильных, самых преданных (им особую лавровую ветвь, пока я не умер, - в битве жизни отборным бойцам, Канонирам песни и мысли, великим артиллеристам, вождям, капитанам души), Как солдат, что воротился домой по окончании войны, Как путник, один из тысяч, что озирается на пройденный путь, На длинную процессию идущих за ним, Спасибо, говорю я, веселое спасибо! от путника, от солдата спасибо!

Написать о книге верлибром, самонадеянно мысля, Думая, что только так донесешь ты свои соображения До того, кто прочел и того, кто быть может, еще не читал -  Самонадеянно ровно настолько,  Насколько бездарно и пошло.     Но все же Хочется. И в желании этом хочу быть услышан, Хоть и думать не смею, что кто-то оценит, Будучи человеком изначально предвзятым, Будучи человеком издавна нетерпимым К форме, столь наивной в своей не-изысканности И исполненной очень незрело и глупо.       *     Жил человек, Жил свободным и неразделимым И с землею, его окружавшей и с людьми, эту землю  населившими только по воле Господней. Жил свободно, как вольный пастух,  выводящий стада на зеленое пастбище; Свободно, как старый моряк,  что, попав в плен к океану, обуздал океан; Свободно, как лысый орел  и другие птицы и твари небесные,     Жил свободно     И свободно писал. О рабочих, каждодневно спускавшихся в шахты,  добывая руду и меняя мгновенья на центы,  обеспечив залогом своих драгоценных жизней     процветанье страны; О солдатах, сражавшихся за идеалы свободы,  жизнь отдавших за то, что самим никогда  не удастся увидеть, но удастся увидеть     потомкам; О животных и птицах, бродящих под солнцем  и летающих в облачных высях,  прославляя своим бытием красоту и искусность     Творенья. Но в конечном итоге, писал он всего об одном: Все едины народы, и вместе едины с природой     каждый из нас.       *     Жил человек И писал он всю жизнь одну книгу -  добавляя, включая все новые строки; Разрасталась та книга, как ком ледяной,  что несется с вершины горы,  весь укутанный снегом во много слоев.     Он придумал язык  и невиданных ранее множество форм,  чтобы в них облекать свои мысли: О Космосе, потому что он столь бесконечен и сложен,  что нельзя его мыслить хореем и ямбом; О любимой стране, потому что всегда раздирали  ее множество противоречий, не сводящихся к рифмам; О всех прочих народах и странах, потому что они  все прекрасны, хоть все друг пред другом виновны  и в особенности - каждый перед самим собой; О природе, той свободной и неразделимой  колыбелью людей, в своей сути скрывающей Душу,  что однажды придет, будто Роза Мира,  объединяющая и прекрасная     из Неба и Воды. Потому что, хотя Человек и из Глины,  он на столько же точно небесен как птица  и на столько же, будто бы рыба, безмолвен     в своем вечном труде.       ***     Труженикам  настоящего, прошлого и грядущего,  посвятившим себя делу Мира, Любви и Свободы,  возложившим себя на алтарь благоденствия,  приближающим своими трудами День Радости -     вот кому эти песни. Возлюбив себя, полюбите других и восславьте  себя и других трубным гласом и чудным звуком. Помня о том, что всех лучше и краше в союзе с природой  каждый добрый и честный,  каждый единственный в своем роде,  каждый свободный и неразделимый,  каждый в мире живущий     Человек.     О, живущий!  Тебе эти песни, сотканные   из Неба и Воды.