Кажись, братишки, это то время, когда талант Зощенко лоб в лоб столкнулся с требованиями коньюктуры и через это некрасивое столкновение начал покрываться омерзительными язвами. Чем дальше от 1925 года и чем ближе к 1930, тем более неприятный осадок начинают оставлять рассказы. Словечко-то какое выдумали, скажите на милость - спецеедство. Это, стало быть, когда классовый пролетариат гнобит интеллигенцию за то, что та много думает о себе. Писатель Зощенко, ясное дело, не хочет быть гнобимым интеллигентом, а хочет быть пролетарием, придерживающимся генеральной линии партии. До определенного предела он верит в те идеалы, несовпадения с которыми выявляет, но после этого предела начинается натуральное бесстыдство. Это ничего, что фирменная сказово-бытовая манера становится все более наигранной, как неотвратимо прирастающая к лицу маска. Ругаем не за это. Ругаем за то, что стремясь быть на одной ноге с простым рабочим человеком и опережающе ловить дух времени, Зощенко начинает со всей силы плевать в пустое пространство и бичевать мещанство там, где есть простые человеческие потребности. Увы, столь похвальная идейная выдержанность все равно не сослужит ему должной службы. Контора пишет, часы идут, и скоро товарищ Жданов скажет свое веское слово. А обидно-то за то, что не халтурщик какой, а настоящий талант гибнет.
18 понравилось
