Для меня цикл Донны Леон о комиссаре Брунетти делится на две неравные части. Меньшую, лучшую, написанную года до 98, и вторичную, заклишированную, которая создавалась с 2000-го по настоящее время. В каждой из книг второго периода бравый Гвидо Брунетти противостоит политикам, преступникам и собственному начальству, ест что-нибудь вкусное, грустит от засилия туристов, и находит утешение в лоне своей семьи. Если читать все книги подряд, то создается ощущение мыльной оперы, персонажи которой становятся родными и надоевшими. Уже заранее можно предсказать, как и что. Короче, интрига наполовину пропадает.

"Золотое яйцо" стоит наособицу от остальных поздних произведений о работе венецианской полиции. Здесь, конечно, есть все те же действующие лица и предсказуемость некоторых линий сюжета, но! - еще есть и ода слову, его значению в нашей жизни. Ведь абсолютное большинство людей воспринимают способность говорить и учить языки как должное, человек получает их по праву рождения. А если нет? Вот об этом и идет речь в "Золотом яйце".

Families, much in the manner of churches, have rituals and rules which puzzle non-members. They also place high value on things which members of other groups do not prize to the same degree. If the Brunettis had a religion, aside from a formal adherence to some of the outward, decorative manifestations of Christianity, it was language. Puns and jokes, crossword puzzles and teasers were to them what communion and confirmation were to Catholics. Bad grammar was a venial sin; deliberate corruption of meaning was mortal. The children had taken pride in reaching the stages of awareness where they, too, could partake in the progressively more serious sacraments; raised in this faith, they did not think to question its values. Семьи, так же как и в церкви, имеют свои ритуалы и правила, озадачивающие чужаков. Они также высоко ценят то, что члены других групп не ценят в той же степени. Если у Брунетти была религия, помимо формальной приверженности некоторым внешним декоративным проявлениям христианства, то это был язык. Острословие и шутки, кроссворды и дразнилки были для них тем же, чем причащение и конфирмация были для католиков. Плохая грамматика была грехом простительным; преднамеренное искажение смысла - смертным. Дети гордились когда достигли стадии осознания достаточной, чтобы принимать участие во все более серьезных таинствах; воспитанные в этой вере, они и не думали ставить под сомнение ее ценности.

Основное расследование в этой книге навесила на комиссара Брунетти его жена Паола. Она позвонила ему, расстроенная слухами о смерти умственно отсталого глухонемого "мальчика", работавшего много лет в химчистке неподалеку от их дома. Все, что хотела Паола - это узнать, что произошло, и выразить соболезнования семье скончавшегося. Оказывается, никто не знает ни как его звали, ни сколько ему лет, и даже его родных найти затруднительно. О нем не упоминается ни в каких официальных списках, нет записи ни в одном реестре. Задумавшись, супруги Брунетти открывают для себя страшную истину - без языка человек практически перестает существовать для окружающих. И "глухой мальчик" уже давно стал мужчиной лет сорока, и вовсе он был не так безнадежен, и даже не глух. Просто мать из чистого эгоизма им не занималась, намного проще было сказать себе и другим, что в этого ребенка вкладывать что-либо не имеет смысла. Общество приняло это объяснение, потому что не принято вторгаться в чужую жизнь, а, тем более, кому охота взваливать на себя заботу о ребенке-инвалиде, тут и до нормальных зачастую никому дела нет. Вот такая история, страшная в своей обыденности.

'It won't do anything, Guido,' she said fiercely. 'It's not supposed to do anything. He's dead, so there's nothing anyone can do. But at least there can be some acknowledgement that people knew him and that he wasn't just some poor dumb creature passing through life without anyone paying attention to him.' «Это ничего не даст, Гвидо», - яростно сказала она. «Это и не должно ничего дать. Он мертв, поэтому никто ничего не может сделать. Но, по крайней мере, может быть какое-то признание того, что люди знали его и что он не был просто каким-то несчастным тупицей, идущим по жизни так, что на него не обращали внимания». "... I just want to know that: what was wrong with him?" "He was born to a stupid woman. He was born to a woman who saw whatever was wrong with him as a curse from God, as though she were living a hut in a forest and believed in witches. Like most Christians, she knew everything about guilt and nothing about charity, so she kept it hidden - remember, it was a curse - and made no attempt to get him trained or taught, and God knows how she raised him. That's why he looked so vulnerable: that's why he seemed so lost and alien." "... Я просто хочу знать: что с ним было не так?" "Он родился от глупой женщины. Он родился от женщины, которая считала все, что с ним было не так, божьим проклятием, как если бы она жила в хижине в лесу и верила в ведьм. Как и большинство христиан, она знала все о чувстве вины и ничего о великодушии, поэтому она держала это в секрете - помните, это было проклятие - и не пыталась его обучить или научить, и Бог знает, как она его вырастила. Вот почему он выглядел таким уязвимым, вот почему он казался таким потерянным и отчужденным".

Еще эта история о вечной человеческой глупости и жадности. И о том, как дети становятся мишенями в прицеле амбиций родителей. Или инструментами для достижения целей, что еще хуже. Но главной темой остается использование речи в повседневной жизни, и как эта жизнь может измениться, если нет навыка говорения и понимания. Вот главная цитата, которая заставила меня вернуться к этой книге годы спустя после чтения, и почему я хочу о ней рассказать:

"Not talked to, not spoken to, no language, no sense of anything, no words to think in, no names for things. Nothing more terrible. No way to sort it all out; no way to distinguished between the sound of a dog and the words of a lullaby; 'yes' sounding the same as 'no', and both words the same as 'upside down'." "С ним не разговаривали, не говорили, ни языка, ни разумного объяснения чему-либо, ни слов для размышлений, ни названий вещей. Ничего более ужасного. Нет способа во всем разобраться; невозможно отличить лай собаки от слов колыбельной; «да» звучит так же, как «нет», и оба слова совпадают с «вверх ногами»."

Из минусов хочу отметить большое количество морализаторства и вскрытие язв итальянского общества, и плохую вычитку. После прочтения невольно задаешься вопросом: как же они там, болезные, живут? Кругом бардак и взятки, народ и власть существуют в параллельных реальностях, бюрократия, безработица, рука руку моет, и обе моют лицо. Про редакторскую вычитку вообще промолчу, она была сделана плохо. Так например, комиссар говорит с человеком по телефону, тот бросает на него сердитый взгляд в середине разговора, и в конце они прощаются и каждый кладет трубку. Таких мест несколько, как будто книгу правили на скорую руку, и половину пропустили.

Донна Леон, будучи преподавателем английского, любит язык как таковой. Ей определенно есть что сказать об этом. В "Золотом яйце" она поднимает две серьезные проблемы: невидимость для общества инвалидов, и значение устной речи и языка в нашей жизни. Эти темы достойны большего, чем детектив в затухающей серии. Мне кажется, что автора услышало бы гораздо больше людей, если бы она написала книгу вне серии про Гвидо Брунетти. А так она незаслуженно потерялась на общем фоне.

В рецензии приведены цитаты из книги на английском с последующим собственным переводом. Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет - я не профессиональный переводчик.