Цитаты из книги Берлин и окрестности

Но вот уже несколько десятилетий, особенно после великой войны, отчие дома стоят в этом мире как неприкаянные, этакие открытые всем ветрам словесные каркасы, в которых хоть и полно мебели, коридоров, родителей, детей, солонок и сахарниц, но держится все это кое-как, скорее по созвучию лада и уклада, обычая и привычки, а еще по прихоти ленивой силы, которая по недоразумению именуется у нас «традицией». Дети появляются теперь на свет не в родительских опочивальнях, а в просторных, светлых чертогах родильных клиник, где за час сходят с конвейера (чуть ли не выводятся, как птенцы) по нескольку младенцев – и у колыбели новорожденного стоит теперь не сказочная волшебница-фея, а лишь сверкающая белоснежной чистотой госпожа гигиена, ангел-хранитель этого мира, благоухающая карболкой, победоносная истребительница бацилл, все зародыши всех болезней уничтожающая в зародыше. И создается впечатление, будто люди, подобным коллективным образом являющиеся на свет, больше не в силах у себя дома чувствовать себя как дома. Кажется, будто их все время тянет назад, под светлые, просторные, гулкие своды, где их матери корчились в родовых муках, а младенцы пополняли народонаселение толпами, как новобранцы пополняют полки. Уезжая на стремительных автомобилях, улетая на тарахтящих аэропланах, люди торопятся покинуть отчие дома – и потом всю жизнь ищут коллективной смерти в автомобильной или авиакатастрофе, в грандиозных бедствиях, в удушье отравляющих газов – ищут логического коллективного конца своему существованию, начало которому было положено коллективным рождением. Отцы выглядят братьями своим сыновьям, а матери, эти вечные коротко стриженные гёрлз, сестрами своим дочерям. Юность стала умудренной, старость придурковатой. Кажется, будто братья и сестры перестали чувствовать родство материнского лона. (Впрочем, как знать, быть может, их – вопреки всем мерам предосторожности – и впрямь перепутали еще в младенчестве.) Брат брату теперь даже не враг, а просто чужак. И отчие дома постепенно превратились в гостиницы, где равнодушные, чужие друг другу люди просто спят, едят и пьют рядом. Больше того, все чаще в таких домах каждый платит свою долю в общий кошт, если и дальше так пойдет, то скоро все члены семьи будут еженедельно получать свои счета за проживание и исправно их оплачивать. Молчаливые, погруженные каждый в свои чаяния и заботы, они иногда еще сиживают за общим столом, отделенные друг от друга стеклянными перегородками взаимной чуждости. Они не любят друг друга, да и знакомы-то лишь мельком. Но нет между ними и ненависти, они просто друг другу в тягость. Отец больше не режет каждому хлеб – еще на кухне, бездушно, словно пилой дрова, хлеб за него разделило на всех новомодное приспособление, сильно смахивающее на гильотину. И сдается, будто отцы, с тех пор как они перестали произносить перед трапезой молитву и преломлять хлеб, перестали быть и хозяевами в своих домах. А когда пытаются ими стать, превращаются в смешных домашних тиранов, чтобы фигурировать на сцене в пьесках смешных драматургов или под руками психоаналитиков, этих вещунов нашей эпохи, превратиться в набор так называемых комплексов.

До войны это был всенепременный финишный створ всех ночных загулов и место чудодейственного новообретения человеческого облика после любых ночных подвигов. Смыв с себя в здешних водах все вчерашнее, человек, свежевыбритый и чистый, выходил отсюда в утреннюю дымку Фридрихштрассе, уверенно глядя навстречу занимающемуся дню. Здешняя парная была спасительной цезурой между вакханалиями ночной жизни и рабочими буднями. Необходимой паузой отдохновения она отделяла барную стойку от канцелярского письменного стола. Без нее – так по крайней мере мнится задним числом – эти галеры еженощных увеселений было просто не выдержать.

Разумеется, еще час назад я позавидовал бы всякому мужчине, которому выпало счастье быть попутчиком столь ослепительной красавицы. Но поскольку таковым попутчиком оказался я сам, самому себе я нисколько не завидовал. С неподдельной тревогой я размышлял о множестве предметов, которые еще могут находиться в чемодане и понадобиться моей спутнице. Газета меня больше не интересовала. Проносящийся за окнами ландшафт ничего, кроме отвращения, во мне не вызывал. К счастью, тут в купе вошел новый пассажир, молодой и очень уверенный в себе, явно спортивного вида господин, вне всяких сомнений гораздо глупее меня. Дама перестала читать. Еще через четверть часа господин отпустил идиотскую остроту, и дама рассмеялась. Он был напорист, общителен и находчив, знал, как развлечь собеседницу, и, вероятно, даже мог поднять чемодан. Его ничто не тревожило, он отважно завоевывал сердце прекрасной незнакомки и торжествовал надо мной. Я же, напротив, вновь обрел душевное спокойствие, равнодушно поглядывал на чемодан, покачивающийся на багажной полке, сердце мое больше не колотилось, и я уже благосклонно следил за грациозными телодвижениями прекрасной попутчицы и за развитием зарождающейся интрижки. Я был счастлив наслаждаться компанией симпатичных людей, втайне меня проклинающих, ибо я, несомненно, был им в тягость. Для натур вроде меня это самое приятное общество.

Почему вообще в одном купе со мной оказалась именно дама, а не какой-нибудь приятный господин, боксер, спортсмен, который сам, играючи, забрасывал бы свой чемодан на багажную полку? Но все мое негодование нисколько мне не помогло, мне пришлось встать, сказать: «Позвольте» - и с нечеловеческим усилием поднять чемодан. Я стоял на сиденье, чемодан раскачивался над моей головой, норовя в любую секунду вырваться из рук и пришибить свою обладательницу насмерть. Возможно, у меня потом были бы даже неприятности, но угрызений совести - никаких. Наконец чемодан нехотя водрузился на полку, а я в полном изнеможении рухнул на свое место.

Поборник морали и социального блага. Он один вкалывает за сотню бездельников. Он – живой образец всех хрестоматийных доблестей. Ничего не откладывает на завтра. Его жизнь – сплошное поприще и трудовой подвиг, он – и щуп трубочиста, и черпак золотаря – только дым коромыслом, и сажа столбом, и нечистоты рекой, и вонь до небес.

Правда, не слышно ни рокота мотора, ни шороха приводного ремня, ни цокота копыт… Он – копатель окопов, кусачки для колючей проволоки, точильный камень для штыка, дуст от насекомых, он – кофемолка и кофеварка, он – безотказная зажигалка, безупречно сухой фитиль. Но и только.

Прежние, всего лишь просто большие магазины рядом с этим гигантом торговли выглядят мелкими лавочками, хотя, по существу, совсем большой магазин от просто больших почти ничем не отличается. В нем только больше товаров, лифтов, покупателей, лестниц, эскалаторов, касс, продавцов, ливрей, витрин, ящиков и картонных коробок. Правда, товары кажутся более дешевыми. Ибо когда их сразу столько и все они утрамбованы, как сельди в бочке, они сами теряют уверенность в своей стоимости. Они падают в собственных глазах и сами сбивают на себя цену, обрекая себя на унижение, ибо что есть дешевизна товара, как не его унижение? Но поскольку покупателей тоже полно и они тоже теснятся, как сельди в бочке, товары и к покупателям не слишком взыскательны, тем самым подвергая унижению и их. Так что если поначалу совсем большой магазин представлялся плодом гордыни и греховной заносчивости человеческого гения, то со временем начинаешь понимать, что это всего лишь грандиозное вместилище мелкой человеческой заурядности, выставка и впечатляющее доказательство всемирной и всемерной дешевизны.

Актерам, привыкшим произносить со сцены множество красивых слов и только так умеющим выразить страдание, сопровождая свои монологи цветастыми жестами и закатыванием глаз, надо бы поездить в купе для пассажиров с негабаритной кладью, чтобы усвоить: безмолвно полураскрытая ладонь способна воплотить невзгоды всех времен, а одно смаргивание ресниц потрясает сильнее, нежели реки слез на целый вечер. Может, актерам вообще следовало бы учиться своему ремеслу не в школах-студиях, а в лесу, заготавливая дровишки, чтобы понять — их задача не в произнесении текста, а в умении промолчать, не в многословных, а в неизреченных признаниях.

Но, снова оказавшись за письменным столом перед очередной горой «материалов», читая актуальные сообщения из близлежащих стран, он с тоскливым ужасом вспоминал о беспощадной непреложности существования в нашем мире разных наций, государств, стран, городов, а также о том, что сам он всего лишь редактор определенного национального издания, публикуемого в определенном городе и определенной стране. И что, следовательно, для него есть границы между событиями близкими и далекими, и что его «читатель» вовсе не космополит, равно интересующийся жизнью всей планеты, а приросший к родному месту обыватель, которого даже мелкие перемены у соседа волнуют куда больше, нежели извержение Везувия.

..для него не существовало ничего «неважного». Даже выбросив бумагу с известием о каком-нибудь совсем уж мелком событии в какой-нибудь далекой, богом забытой стране, ночной редактор через пять минут лез под стол в корзину, извлекал смятый листок обратно и тщательно его разглаживал, искусственно придавая ему вид только что поступившей, еще никому не известной новости. Он заставлял себя эту новость забыть, чтобы еще раз узнать ее заново. После чего еще раз воскрешал в себе аргументы против ее публикации и опять выбрасывал ее в корзину.

Страшнее всего, однако, нескончаемые дорожно-ремонтные работы. Нигде в мире дороги не ремонтируются со столь же обстоятельной, допотопной неспешностью, как в Берлине. Есть улицы, на которых брусчатку мостовой каждую ночь вынимают, чтобы наутро «временно» уложить снова. Около полуночи десяток-дюжина работяг принимаются разбирать мостовую, укладывая камни на обочине. Потом начинаются работы по ремонту бетонного фундамента мостовой и рельсовых путей. К утру, до первых трамваев, улица снова должна быть проезжей. Это как после операции, когда тебе каждый день меняют повязку. Но рабочих явно мало. Иной раз видишь жалкую горстку из трех-четырех бедолаг, вооруженных самыми примитивными орудиями труда, с помощью которых они разбирают на каком-нибудь углу брусчатку, засыпают щебень, – одинокие, неторопливые, черными тенями выделяющиеся в синеватом свете ацетиленовой горелки, они напоминают таинственных кладоискателей.

Пассажиром с негабаритной кладью нельзя стать волею случая, но только по велению судьбы. Тяжело раненным или инвалидом войны человека может сделать граната, чей свирепый разрыв не нес в себе целенаправленного коварства, а лишь жестокость войны, столь же бессмысленную, сколь и ужасную. Везти или не везти с собой собаку – дело и прихоть хозяина. А вот пассажир с негабаритной кладью – это участь. Он и без багажа все равно останется пассажиром с негабаритной кладью. Он принадлежит к особой категории людей, и надпись на дверях его купе в последнем вагоне не только указывает ему его место в поезде, это, если угодно, философская дефиниция.