Опустошитель

https://pustoshit.nokunst.com/03/beckett.html

рыжая "побежденная" как точка отсчета, мигающий свет, сглаживающий любую неровность и нишу, бесконечная смена температур и вибрирующий желтый - все это напоминает ницше-машину (кажется) у делезо гваттаря. Беккету удалось создать удивительно красивую в своей абсолютной изолированности и замкнутости модель мира-машины без конца и без начала. Почти Пиранези, только выхолощенный: лестницы, лестницы, круги-шестерни с выступами из сухих человеческих тел и идеальный дымоход в потолке пугающего цилиндрического универсума. Пергаментные тела-бабочки не могут образовать братство, чтобы пробить скорлупу своей машины, но готовы растоптать посягнувшего неприкосновенность очереди: "набросится на него, как единое тело". В конце - нулевая температура, темнота, тишина и оцепенение.

Книжка поделена неровно: 76 страниц отведено двум переводам одного и того же беккетовского рассказа с французского («Опустошитель») и с английского («Пропащие»), а 125 — биографически-филологической статье Анатолия Рясова. То ли это особенность оригинала, то ли переводчиков, но «английскую» версию читать не в пример увлекательнее. Текст стал колючим и ярким: вместо «дыхания на излете» — «предсмертные хрипы», вместо «оно [тело] внезапно на всем ходу бьет себя в грудь» — «во внезапном припадке бешенства оно [тело] колотит себя в грудь» и пр., и пр. Длинные пассажи без запятых, со сложным согласованием, Молчанову в «Пропащих» удалось передать вразумительнее, чем Баевской в «Опустошителе». Правда, иногда у Молчанова же проскальзывают фразы вроде: «рыжая голова опущена до предела открывая взору часть макушки». Чтобы «часть макушки» была видна, наклонять голову «до предела» не обязательно; естественней смотрится «затылок» из французской версии. Разночтений между «Опустошителем» и «Пропащими», которые существенно изменяли бы смысл текста, я не заметил. Нарочито-тягомотные описания «места где бродят/скитаются (пропащие) тела» то и дело разбавляются авторскими ремарками-подмигиваниями вроде: «если такое понятие в ходу», «об этом <…> пока хватит». И все бы ничего, но вот Беккет проговаривается отсылкой, которая уж слишком сужает контекст рассказа: «они как правило сидят в позе которая исторгла у Данте одну из его редких бледных улыбок». Неопределенность этого самого «места», мне кажется, больше пошла бы «Пропащим» на пользу, а так — еще один, теперь секуляризованный, ад. Кстати, похожий по описанию на старообрядческую миниатюру с обложки антоновско-майзульской «Анатомии ада» : И еще — «непредставимый конец», как его обозначает Беккет, все-таки должен был остаться непредставимым. А то в финале появляется какая-то неприличная для ада надежда, что страданий больше не будет. Статья Рясова обстоятельная и с яркими характеристиками:

«Джойс создает огромные, сияющие эпатирующим совершенством языковые изваяния <…>, а Беккет пишет текст-недомолвку — недосказанность, стремящуюся вовсе не к безграничному расширению, но к превращению в беспощадное и нескончаемое молчание языка»;

«Близким к определению состояния беккетовских героев кажется досократическая [амехания] (греч. беспомощность, недоумение, скудость). <…> У греков художественными "прибежищами" амехании были апория и трагедия: опыт вязкости, неохватности мира, в котором непонимание и неразрешимость предпочитаются любому "верному" решению. …опыт амехании — это опыт пустоты и абсурда. Самой привычной реакцией на это состояние является бегство от него. Герои Беккета выбирают противоположный путь: ни на секунду не прерывать изумляюще-мучительного состояния, любой ценой не выходить из него»;

«Их [беккетовских героев] волнует не отсутствие смысла, а недостаток его отсутствия. Беккет рисует трагический абсурд жизни, усилия и цели которой совершенно неясны и непостижимы, но при этом нельзя сказать, что их нет, — это было бы облегчением».

Этот текст стоит предварить рясовским же чудесно язвительным разгромом недавней биографии Беккета. В этом смысле Анатолий выполнил-таки дурацкий завет "Критикуешь — предлагай", и предложил свою версию летописи жизни и творчества С. Б. в свернутом виде.

Как-то после Беккета, и вовсе пропадает желание читать что-либо вообще. Талантливейший писатель, умеющий, и желающий изобразить наш прекрасный мир в таком сернистом абсурде, - "что и не надо дальше ничего". Я бы не сказал, что это плохо, но и не сказал бы, что это хорошо! Но вместе с тем, потратив немного времени на прочтение этой книги, я весь день не могу выбросить её из головы. Меня зацепило это произведение - мои нейроны и синапсы продолжают искриться по поводу его содержимого.
Какие, однако, мрачные картинки рисовал мой мозг, пока я читал это произведение. Открываешь книгу, а там какой-то "математический кошмар", в ней нет имён и индивидуальных историй, только сухая геометрия. Это делает её универсальным зеркалом, из-за чего вырастают десятки кислых аллегорий и неприятных ассоциаций во время чтения. Сатира, - смачно смазанная щёлочью, - на всю социальную инженерию. В этом произведении, в этой пародии на упорядоченное общество, ничто и никто не смог укрыться от сатиры! Иерархия, семья, наука, религия. Сатира здесь бьёт по самой сути человечества, по жалким попыткам рационализировать свое существование в непонятной замкнутой системе. Как я вижу, цилиндр - это модель нашего общества, где все заняты бессмысленной активностью, пока система медленно их перемалывает. И к сожалению, не всем дано найти покой и утешение в бестолковых ритуалах, и в надежде найти тот "люк" на потолке цилиндра, который вроде существует, но никто его не видел.
Абсурдность и безысходность.